Ирландская писательница Мейв Бинчи, автор нескольких пьес, сборников рассказов и более десятка романов, известна во всем мире. Ее книги не раз становились бестселлерами, получали международные 11 страница

Из всего, что она прочла, одно она поняла совершенно ясно: отец ее, быть может, еще жив. И живет в городе Булавайо в Зимбабве. Сейчас ему должно быть лет семьдесят. У нее даже могут оказаться единокровные братья и сестры не намного моложе ее самой. Женщину, которая определялась как гражданская жена ее отца, звали Флора Джонс, она была англичанка, родом из Бирмингема. Мама сказала бы, что Флора — имя для прислуги, с яростью подумала Морин.

Не в ее привычках было прикладываться к бутылке в разгар воскресного утра; вышколенная на этот счет, как и во всем другом, Морин Бэрри понимала, что пить в одиночестве — опасная привычка. (Это, как и все остальное, она узнала от мамы.) Слишком многие из ее друзей, которым не с кем было расслабиться в конце длинного тяжелого дня, пристрастились к выпивке. Мама говорила, что вдовы, которые не умеют держать себя в руках, незаметно опускаются и превращаются в выпивох. Вдовы! Зачем было сорок лет твердить эту ложь? Не рассказать единственной дочери о главном в своей жизни? И какой надо быть женщиной, чтобы увековечить миф о муже, якобы похороненном на другом конце света!

Содрогнувшись от ужаса, Морин осознала, что ее мать, будучи в здравом уме, каждый год молилась в церкви за упокой души Бернарда Джеймса Бэрри, который был жив, если и не все эти годы, то по крайней мере еще какое-то время после своих «похорон».

Морин заметила графин с виски. Она сняла пробку, и запах напомнил ей о том, как в детстве, много-много лет назад, у нее болел зуб и мама, чтобы успокоить боль, приложила ей к десне ватку, смоченную виски. Мама так любила свою девочку!

Морин налила себе большую порцию чистого виски, осушила стакан и разрыдалась.

Поделиться было не с кем — результат той одинокой жизни, которую она вела. Ни закадычной подруги, которой можно было бы звякнуть, ни дома, куда можно было бы прибежать с ошеломляющей новостью. Как и ее мать, она чуралась слишком близких отношений. Не было такого мужчины, которому она могла бы поверить свои мысли и чувства. Для коллег ее личная жизнь была тайной за семью печатями. Мамины друзья?.. О да, они-то будут само внимание. Боже мой, где-где, а в доме О'Хаганов, вздумай она явиться туда с такими новостями, ей обеспечено самое горячее участие!

Флора. Флора Джонс. Имечко под стать актрисе, играющей в музыкальных комедиях. «А теперь встречайте мисс Флору Джонс, Кармен Миранду нашего города!..» Морин попались письма о разводе и копии писем маминого поверенного, в которых упорно повторялось, что в Ирландии разводов не бывает и его клиентка — ревностная католичка, и вообще суть дела не в этом… Суть дела, очевидно, заключалась в деньгах. Все еще не смея верить собственным глазам, Морин перелистывала страницы. Документы содержались в образцовом порядке — это мама, какой она была сорок лет назад, молодая, решительная, способная контролировать ситуацию. Кипя от ярости и смертельной обиды, Софи Бэрри твердо вознамерилась вытрясти из человека, ее предавшего, все до последнего пенни. Требуемая сумма была выплачена — сумма по теперешним деньгам баснословная. Поверенный Бернарда Джеймса Бэрри из Булавайо писал поверенному Софи Бэрри из Дублина, что его клиент готов реализовать большую часть своей собственности, чтобы материально обеспечить бывшую жену и старшую дочь. Его клиент мистер Бэрри, как уже известно миссис Бэрри, имеет вторую дочь от мисс Флоры Джонс, рождение которой он желает узаконить как можно скорее. Мамино ответное письмо было неподражаемо — оно было написано в точности так, как мама говорила. Читая, Морин словно слышала ее голос. Слова матери буквально звучали у нее в ушах — неторопливые, взвешенные, отчетливые, и голос был моложе, сильнее, чем голос покойной.



«…Ты сам прекрасно понимаешь, что о разводе не может быть и речи, поскольку это противоречит установлениям церкви, к которой мы оба принадлежим. Тем не менее, я не в силах помешать тем или иным твоим действиям в чужой стране. Я пишу это письмо без ведома адвокатов, но думаю, ты поймешь его основной смысл. Я приняла средства, которые ты выделил нам с Морин, и не стану преследовать тебя по суду. Ты будешь абсолютно от меня свободен, но при одном условии: ты никогда больше не вернешься в Ирландию. Я объявлю о твоей смерти. Сегодня 15 апреля. Если ты вернешь мне это письмо вместе с обещанием никогда не возвращаться в Ирландию, я сообщу всем, что ты умер в Африке от инфекции 15 мая. Если же ты нарушишь это обещание или попытаешься каким угодно образом связаться с Морин, даже после того, как она достигнет формального совершеннолетия, — могу тебя заверить, ты будешь жалеть об этом до конца своих дней…»

Так мама говорила с лавочником, которого угораздило чем-либо ее оскорбить, или с работником, который не сумел ей угодить.

Он принял ее условия, этот человек из Булавайо, человек, которого Морин сорок лет считала умершим. Он вернул письмо, как ему было предписано. К письму маленькой булавкой с жемчужной головкой была приколота почтовая открытка с видом гор и саванны.

На открытке было написано: «Я умер от инфекции 15 мая 1945 г.».

Морин опустила голову на материн столик и заплакала так, будто ее сердце разрывалось на тысячу мелких кусочков.

Она потеряла ощущение времени. А когда посмотрела на часы, в положении стрелок, казалось, не было никакого смысла. Но было светло — значит, все-таки еще день.

Она пришла в десять; должно быть, она пробыла в этом полутрансе больше двух часов.

Морин походила по комнате — кровь снова побежала по ее жилам. Если бы кто-нибудь глянул с улицы в окно «утренней комнаты», он бы увидел высокую темноволосую женщину в дорогом темно-синем с розовой отделкой шерстяном платье, на вид куда моложе своих сорока шести лет, которая стоит, обняв себя за талию.

На самом же деле Морин сжала ладонями локти, пытаясь — в буквальном смысле слова, физически — удержать себя в руках после пережитого потрясения.

Гнев охватил Морин, и не только оттого, что отца насильственно выдворили из ее жизни, запретив даже приближаться к собственной дочери. Ярость душила ее. Если уж мама так крепко хранила эту тайну, то почему, ради всего святого, она не уничтожила улики!

Если бы Морин не нашла эти документы, она бы так ничего и не узнала. Она была бы счастлива, спокойна и уверена в том мире, который для себя выстроила.

Почему мама была так небрежна и так жестока? Ведь она знала, что рано или поздно Морин обнаружит эти бумаги.

Но мама, конечно, была уверена, что Морин никогда не выдаст ее. Морин будет до конца соблюдать приличия.

Черта с два она будет! Как бы не так, черт возьми!

Ей внезапно пришло в голову, что эта нелепая сделка сорокалетней давности ни к чему ее не обязывает и она может поступать, как ей заблагорассудится. Она не связана никакими мелодраматическими обещаниями по поводу вымышленных смертей. Она не давала обещания держаться подальше от своего отца под страхом какой-то ужасной кары.

Ьог свидетель, она разыщет его! Или Флору. Или свою единокровную сестру.

Только бы они еще были живы. Только бы ей удалось напасть на верный след. Самый поздний из документов, подтверждающий перевод денег, датировался 1950-м годом.

Господи, пожалуйста, пусть он будет еще жив. Семьдесят лет не так уж и много.

Она принялась за работу с бешеной энергией, какую в последний раз ощущала только накануне своей первой крупной распродажи, когда они почти всю ночь проработали на складе, сбавляя цены, заново составляя прейскурант, прикидывая завтрашнюю выручку.

Теперь она подходила к материным вещам с другой меркой, сортировала их по иному принципу. Она отыскала две коробки и стала складывать туда ранние фотографии и памятные вещички из своего детства.

Если она разыщет этого человека и если у него не совсем каменное сердце, ему захочется узнать, как его дочь выглядела на своем первом причастии, в хоккейной экипировке, в платье на своем первом балу.

То, что раньше подлежало безжалостному уничтожению, теперь числилось по разряду «памятных вещей» и бережно укладывалось в коробки.

Она разбирала, распределяла, раскладывала, пока окончательно не выбилась из сил. Потом перевязала мешки с хламом, сложила одежду и остальное, что предназначалось Винсенту де Полю,[11] и вызвала такси, чтобы отвезти коробки с реликвиями к себе на квартиру.

Не осталось ни одного ящика, который бы она не вытряхнула и не вычистила. Изрядная часть кухонной утвари отойдет миссис О'Нил, которая многие годы приходила убирать у мамы. Джимми Хейз, работавший в саду, пусть забирает газонокосилку и любые садовые инструменты — что пожелает. Кроме того, Морин написала ему письмо с просьбой взять себе любые цветы и кусты, которые ему особенно нравятся, только забрать их надо поскорее. У нее уже созрело решение выставить дом на продажу в самое ближайшее время. Она положила ладонь на маленький письменный столик, который собиралась взять себе, для прихожей своей квартиры. Похлопала по нему и сказала: «Нет». Теперь он ей ни к чему. Она не хотела отсюда ничего.

Таксист помог погрузить коробки. Видя его любопытство, она сказала, что освобождает дом от материных вещей. Он от всей души ей посочувствовал.

— Как жалко, что никто вам не поможет в таком деле. Ей часто в разных формах говорили это, всегда имелось в виду одно и то же: удивительно, что такая интересная женщина никогда не была замужем, не обзавелась семьей.

— А, отец бы сам все сделал, — ответила она. — Но он далеко, очень далеко.

Вот она и упомянула об отце. Таксист посмотрел на нее с удивлением: странно, мать умерла, а отец в это время далеко-далеко. А ей было все равно — пусть думает что угодно. У нее было чувство, будто, говоря об отце, просто называя его, она не позволяет ему умереть, вызывает его к жизни.

Долго-долго пролежав в ванне, она почувствовала себя лучше, но зверски проголодалась. И позвонила Уолтеру.

— Я эгоистка и хочу, честно говоря, использовать тебя, так что не стесняйся ответить отказом, но я подумала: нет ли какого-нибудь симпатичного ресторана для воскресного вечера? Я бы с удовольствием сходила куда-нибудь поужинать.

Уолтер сказал, что это как нельзя более кстати. Он как раз ломал голову над особо трудным юридическим случаем, который казался неразрешимым или, наоборот, имел тысячу решений, одно другого труднее, и он только рад будет сбежать от этой мороки.

Они заказали хороший ужин с вином и сидели при свечах.

— Ты какая-то взвинченная, — заботливо заметил он.

— У меня столько забот.

— Я знаю, сегодня у тебя был тяжелый день, да? Она взглянула на него, и он подумал, что никогда еще она не была так красива.

— Конечно, — продолжал он, — сейчас не время, да и когда вообще оно бывает — время? Но, может быть…

— Да?

— Ну, что, если нам съездить вместе куда-нибудь, отдохнуть? Где, ты говорила, хотелось бы тебе побывать — в Австрии?

— В Австрии с рыбалкой туго, — улыбнулась она.

— Не исключено, что с модами тоже, но пару недель мы как-нибудь перебьемся, как ты считаешь?

— Нет, Уолтер, мы же доведем друг друга до сумасшествия.

— А мы постараемся не докучать друг другу.

— С тем же успехом мы можем отдыхать врозь. — Она улыбнулась ему ослепительной улыбкой.

— Что-то с тобой не так, — проговорил он с обиженным и встревоженным видом.

— Пока я не могу тебе сказать. Но, пожалуйста, запомни сегодняшний вечер, запомни: я хочу тебе кое-что сказать. И скоро скажу.

— Когда?

— Не знаю. Скоро.

— Это другой мужчина? Я знаю, звучит банально, но у тебя такой вид…

— Нет, не другой мужчина. То есть не в том смысле. Я тебе все скажу, ведь я никогда тебе не лгала, и когда скажу, ты сразу все поймешь.

— Ну, тогда жду-не дождусь.

— Знаю. Я тоже. Какая жалость, что никто не работает в воскресенье! И почему по воскресеньям все на свете закрывается!

— Мы с тобой работаем по воскресеньям, — вздохнул Уолтер.

— Да, зато конторы и учреждения во всем мире не работают, чтоб им пусто было!..

Он знал, что расспрашивать бесполезно, она все равно ничего не скажет. Он подался вперед и похлопал ее по руке.

— Видно, я все-таки тебя люблю, раз уж спускаю тебе с рук все твои выкрутасы.

— Да иди ты к черту, Уолтер! И вовсе ты меня не любишь, ни вот столечко, зато ты отличный друг и, к тому же, уверена, потрясающий любовник. Хотя и не собираюсь в этом убеждаться.

Приход официанта, подоспевшего как раз вовремя, чтобы услышать экстравагантный комплимент Морин, помешал Уолтеру сказать что-нибудь в ответ.

Она поспала, но совсем немного. К шести утра она уже приняла душ и оделась. Разница во времени три часа. Сейчас она примется звонить в международные справочные бюро, диктовать допотопные, возможно, уже не существующие телефонные номера, надеясь, что это не затянется слишком уж надолго. Она чуть было не поддалась слабости и не спросила Уолтера, нет ли каких-нибудь телефонных справочников, охватывающих юристов по всему миру. Но нет, не стоит впутывать его раньше времени — потом она все ему расскажет. Он это заслужил. Она еще не решила, что скажет всем остальным, когда найдет отца. Если найдет.

Все оказалось не так сложно, как она боялась. Вероятно, телефонные переговоры стоили в двадцать раз дороже, чем обычно, но об этом она не думала.

Фирма отцовского адвоката уже не существовала в Булавайо, услужливые операторы снабдили ее перечнем других адвокатов, и в конце концов она выяснила, что искомая контора переехала в Южную Африку. И вот Морин разговаривает с городами, о существовании которых даже никогда не задумывалась, хотя в их названиях было что-то смутно знакомое: Кимберли, Квинстаун…

Наконец она нашла человека, когда-то подписавшего одно из писем. В Претории. Морин Бэрри всегда добивалась своего.

Она объяснила, что ее мать умерла и перед смертью взяла с Морин обещание найти отца. Куда теперь ей обратиться за информацией о нем?

Такие дела не держатся открытыми по сорок лет, ответили ей.

— Но не выкинули же вы его. Юристы ничего не выбрасывают.

— Разве вы не можете разузнать все у себя, через ваши местные источники?

— Уже пробовала, никто ничего не знает, фирма, говорят, переменила адрес, и правда, все документы вернули моей матери по ее просьбе. Пришлось наводить справки через вас.

Несмотря на акцент («истощники» вместо «источники», «в консе консов»), ее собеседник производил впечатление очень милого человека.

— Я отдаю себе полный отчет в том, что проводить для меня розыски входит в профессиональные услуги, и готова заплатить сколько причитается за информацию и потраченное вами время. Мы можем подойти к делу более формально — я обращусь к вам через здешних юристов.

— Нет-нет, мне кажется, с вами можно иметь дело и так, без всякого посредничества.

Она почувствовала, как он улыбается ей с другого конца света — этот человек, которого она никогда не видела, живущий в стране, в которой она (и никто из ее друзей) никогда не побывает по причинам политическим. Ее мать однажды где-то сказала, как ей жалко этих белых, которым приходится расстаться со своими хорошими домами и всеми привилегиями. Высказывание было принято прохладно. Мама умела учиться на ошибках и больше эту тему не поднимала.

Человек из Претории сказал, что скоро позвонит.

— Интересно, можете ли вы себе представить, как я буду этого ждать.

— Думаю, что могу, — ответил он со своим забавным акцентом. — Если бы я только что лишился одного из родителей и обрел надежду найти другого, я бы считал, что дело не терпит отлагательств.

Она не знала, как пережила вторник. Человек из Претории позвонил в среду, в восемь утра, и продиктовал ей телефон адвокатской конторы в Лондоне.

— Он жив или нет? — спросила она, прижав руку к горлу в ожидании ответа.

— Они не сказали, честное слово, ничего не сказали. — Он будто чувствовал себя виноватым.

— Но они могут это узнать? — вымаливала она.

— Эти люди могут направить запрос куда следует.

— Неужели они никак не намекнули? — допытывалась Морин.

— Нет, они намекнули.

— Что?

— Что он жив. И вы будете говорить с человеком, который имеет непосредственную связь с вашим отцом.

— Мне никогда вас не отблагодарить!

— Вы еще не знаете, есть ли за что меня благодарить.

— А я вам сообщу. Я вам позвоню.

— Лучше напишите, вы и так потратились на телефонные разговоры. Или вообще приезжайте сюда, ко мне.

— Не-ет, это навряд ли, чем вы еще сможете мне помочь? Вы вообще к какой возрастной категории относитесь?

— Кончайте передразнивать мое произношение, мне шестьдесят три, я вдовец, у меня прекрасный дом в Претории.

— Да благословит вас Бог.

— Надеюсь, ваш отец жив и захочет с вами встретиться, — сказал незнакомец из Южной Африки.

Ей пришлось прождать полтора часа, прежде чем удалось поговорить с человеком из лондонской адвокатской конторы.

— Ума не приложу, почему вас направили ко мне. — В голосе слышалась легкая досада.

— Я тоже, — призналась Морин. — Первоначально было решено, что мы с отцом не должны общаться, пока жива моя мать. Я знаю, это звучит как сюжет из Ганса Христиана Андерсена, но так уж вышло. Можете уделить мне две минуты, всего две? Я быстренько изложу вам суть, деловые разговоры мне привычны.

Английский адвокат понял. Он обещал позвонить.

Морин преисполнилась веры в быстродействие юридической машины. Уолтер нередко говорил ей о разных проволочках и отложенных в долгий ящик делах, да она и по собственному опыту знала, сколько уходит времени на переговоры с поставщиками при оформлении контрактов. И вот вдруг, когда с ней происходило самое важное за всю ее жизнь событие, она натолкнулась на две юридические фирмы, где, казалось, поняли всю срочность ее дела. Почувствовали ее нетерпение и отреагировали на него. В четверг вечером она проверила автоответчик у себя в квартире — ничего, кроме любезного приглашения миссис О'Хаган заходить к ним по вечерам на рюмку хереса, как она заходила к своей бедной матери. И еще сообщение от Уолтера: он собирается на выходные поехать в западную Ирландию — будут, мол, приятные прогулки, отличная еда, а также рыбалка. Можно даже обойтись без рыбалки, если Морин пожелает составить ему компанию.

Она улыбнулась. Уолтер — добрый друг.

На пленке осталось также два щелчка: люди клали трубку, не оставив сообщения. Она занервничала, а потом разозлилась на себя. Разве вправе она ожидать от этих людей такой спешки? И потом, даже если ее отец жив и находится в Англии, что казалось все более вероятным… может оказаться, что он не захочет с ней общаться, а если и захочет, то против будет Флора или его дочь. До нее вдруг дошло, что у них могут быть и другие дети.

Она ходила взад-вперед по квартире, мерила шагами свою длинную гостиную. Она даже не помнила, когда в последний раз была в таком состоянии, — все валилось у нее из рук, ни на чем не могла сосредоточиться.

Телефонный звонок заставил ее подскочить. В трубке раздался нерешительный голос.

— Морин Бэрри… Это Морин Бэрри?

— Да. — Она скорее выдохнула это «да», чем произнесла.

— Морин, это Берни, — сказали на другом конце провода, и последовало молчание, как будто там со страхом ждали, что она ответит.

А она онемела. Была не в состоянии вымолвить ни слова.

— Морин, мне сообщили, что ты меня разыскиваешь. Если нет, то…

Он, казалось, вот-вот повесит трубку. Морин прошептала:

— Ты мой отец?

— Я уже совсем старик, но я был твоим отцом, — ответил он.

— Тогда ты и сейчас мой отец.

Сделав над собой усилие, она постаралась, чтобы ее голос звучал беспечно и весело. Это был верный ход: она услышала, как он негромко, коротко рассмеялся.

— Я уже звонил, — признался он. — Но там была эта штука… Ты говорила таким официальным тоном, что я дал отбой, так ничего и не сказал.

— Я знаю, некоторые от автоответчиков просто на стенку лезут.

И опять это было сказано очень кстати, она чувствовала, что напряжение спадает.

— Но я снова позвонил, только для того, чтобы услышать твой голос, и подумал: это Морин говорит, это ее настоящий голос.

— И тебе он понравился?

— Гораздо больше он мне нравится сейчас, когда мы с тобой и в самом деле разговариваем. Мы же в самом деле разговариваем?

— Да, в самом деле.

Наступило молчание, но оно не было тягостным; они словно мало-помалу привыкали к странному ритуалу общения друг с другом.

— Ты хотел бы со мной встретиться? — спросила она.

— Больше всего на свете. Но сможешь ли ты приехать ко мне в Англию? Я сейчас не совсем здоров, не могу сам ехать к тебе.

— Нет проблем. Я приеду, когда скажешь.

— Это будет не тот Берни, которого ты когда-то знала. Он хочет, поняла Морин, чтобы она называла его не отцом, а Берни. Мама всегда называла его «бедный Бернард».

— Я ведь тебя вообще не знала, Берни, а ты меня знал совсем недолго. Так что шокирован никто из нас не будет. Я уже к пятидесяти приближаюсь — не первой молодости.

— Ладно-ладно…

— Нет, правда. Я еще не поседела только благодаря тому, что регулярно посещаю парикмахерский салон… — Она чувствовала, что несет какую-то чепуху.

— А Софи… она сказала тебе… перед тем как… — Он замялся.

— Она умерла две недели назад, Берни… От кровоизлияния в мозг… Все кончилось быстро, и она бы все равно осталась инвалидом, даже если бы поправилась, так что все к лучшему…

— А ты?..

— У меня все хорошо. Но послушай, насчет нашей встречи. Куда мне приехать? И что скажет Флора, твоя семья?

— Флора умерла. Вскоре после того, как мы покинули Родезию.

— Мне очень жаль.

— Да, она была замечательная женщина.

— А дети?

Удивительный разговор! Речь шла о заурядных житейских вещах, и в то же самое время она разговаривала со своим отцом, которого сорок лет считала умершим и правду о котором узнала всего лишь четыре дня назад.

— У меня только Кэтрин. Она в Штатах. Морин почему-то почувствовала облегчение.

— Чем она там занимается? Она замужем? Работает?

— Нет, ни то, ни другое. Она уехала с этим рок-музыкантом, уже восемь лет как с ним. Она, в общем, ездит с ним повсюду, заботится о нем, вроде как создает для него домашний уют. Говорит, всегда только этого и хотела. Она счастлива.

— Тогда ей повезло, — сказала Морин, почти не думая.

— Да, правда ведь? Потому что она никому не причиняет боли. Говорят, она неудачница, но я не согласен. По-моему, ей как раз все удалось, раз она получает от жизни, что хочет, не причиняя никому вреда.

— Берни, так когда мне можно приехать? — спросила она.

— Приезжай скорее, — ответил он. — Чем скорее, тем лучше.

— Где ты находишься?

— Поверишь ли? В Аскоте.

— Я буду завтра, — пообещала Морин.

Перед отъездом она бегло просмотрела почту. Важных писем не было. Вся деловая корреспонденция, за редкими исключениями, направлялась в ее главный магазин. На этот раз в почтовом ящике оказалось несколько счетов, рекламных проспектов и письмо, с виду какое-то приглашение. Писала Анна Дойл, старшая из детей Дейрдры О'Хаган. Это было официальное приглашение на серебряную свадьбу их родителей. В приложенной записке Анна извинялась за такое до смешного заблаговременное уведомление: она просто хотела быть уверена, что главные персоны смогут присутствовать. Может, Морин будет столь любезна, что даст ей знать.

Морин пробежала письмо, почти не глядя. Эта серебряная свадьба слишком мелкое событие по сравнению с тем, что свершалось в ее собственной жизни. Она не намерена сейчас думать о том, примет ли это приглашение.

Оказалось, что ее отец проживает в комфортабельном пансионате. Морин поняла, что Бернард Джеймс Бэрри вернулся из колоний человеком не бедным. В Хитроу она взяла напрокат машину и направилась по адресу, который дал ей отец.

Из предосторожности она заранее позвонила в пансионат, чтобы посоветоваться, не будет ли ее визит слишком утомительным для отца, который, по его собственным словам, страдал суставным ревматизмом и совсем недавно перенес легкий сердечный приступ.

Ей сообщили, что ее отец прекрасно себя чувствует и ждет-не дождется ее приезда.

На нем был блейзер и тщательно завязанный шарфик; слегка загорелый, с седой шевелюрой, тросточкой и медленным шагом, он выглядел джентльменом до кончиков ногтей — такого мужчину ее мать была бы рада видеть среди своих гостей в Дублине. От его улыбки разрывалось сердце.

— Морин, у меня тут есть справочник Эгона Ронея,[12] — сказал он после того, как они поцеловались. — Я подумал, надо бы отметить нашу встречу визитом в какой-нибудь ресторан.

— Ты, Берни, свой парень, — улыбнулась она.

И он действительно оказался «своим парнем». Не было никаких извинений, никаких оправданий. Жизнь состояла из огромного числа разных возможностей и путей к счастью; он не жалел, что его дочь Кэтрин пошла своим путем, и не винил Софи в том, что она искала счастье в престиже. Просто это было не для него.Морин он знал все, никогда не упускал ее из виду, пока не умер Кевин О'Хаган. Он писал Кевину в его клуб и в этих письмах расспрашивал о своей девочке. Отец показал Морин собранный им альбом вырезок из газет, где шла речь о ее магазинах, и фотографий из светских журналов, где Морин была запечатлена на таком-то танцевальном вечере или таком-то приеме. Здесь же были снимки Морин вместе с Дейрдрой О'Хаган, в том числе и свадебное фото с Морин в качестве подружки невесты.

— Они в этом году справляют серебряную годовщину, представляешь?

Морин поморщилась при виде свадебных нарядов 60-го года — им явно недоставало изящества. Как они могли быть так невежественны, неужели вкус в одежде у нее развился лишь много времени спустя?

Мистер О'Хаган писал регулярно. О смерти друга Бернард Бэрри узнал, только когда его письмо вернули из клуба вместе с запиской. Между друзьями было уговорено, что мистер О'Хаган не оставит у себя в доме никаких следов их переписки: Бернард Бэрри должен был считаться умершим.

Морин и Берни разговаривали легко и непринужденно, будто старые друзья, у которых так много общего.

— У тебя была какая-нибудь большая любовь, от которой тебе пришлось отказаться? — поинтересовался он, смакуя коньяк. В свои семьдесят он чувствовал себя вправе на эту небольшую роскошь.

— Да нет, не то чтобы большая… — неуверенно выговорила она.

— Но что-то такое, что могло бы вырасти в большую любовь.

— Тогда я так и думала, но ошибалась. Ничего бы из этого не вышло. Мы бы только связали друг друга по рукам и ногам, слишком уж мы были разные. Наш брак во многих отношениях был немыслимым.

Морин знала, что произносит эти слова тоном своей матери.

Ей оказалось совсем нетрудно рассказать этому человеку о Фрэнке Куигли, о том, как она любила его в двадцать лет, любила с такой силой, что думала, сердце у нее вот-вот выпрыгнет из груди. И слова эти давались ей совершенно свободно, хотя никогда еще она не произносила их вслух.

Она рассказала, как тем летом они занимались с Фрэнком всем-всем, только не спали друг с другом, и удержал ее не обычный страх забеременеть, как любую другую девушку, просто она знала, что не должна заходить дальше, потому что он все равно никогда не впишется в ее жизнь.

— Ты сама в это верила или так говорила Софи? В его мягком голосе не было ни тени упрека.

— Я верила, верила безусловно. Я считала, что есть два сорта людей, «мы» и «они». И Фрэнк Куигли точно относился к «ним». И Десмонд Дойл тоже. Правда, Дейрдре О'Хаган как-то удалось выпутаться из этих сетей. Помню, на свадьбе мы все делали вид, что родственники Десмонда явились из какого-то имения на западе Ирландии, а не из жалкой фермерской хибары.

— Полностью выпутаться ей все же не удалось, — сказал отец Морин.

— Ты хочешь сказать, мистер О'Хаган тебе об этом писал?

— Да, кое-что. Думаю, я для него был как бы посторонним человеком, с которым можно говорить обо всем просто потому, что он всегда останется в стороне.

Морин рассказала, как Фрзнк Куигли без приглашения явился на церемонию вручения дипломов. Как он, стоя в глубине зала, гикнул и завопил «Ого-ro!», когда она пошла получать свой диплом.

А потом он пришел к ним домой. Это было ужасно!

— Софи не выставила его?

— Нет, ты же знаешь маму… Ну, может, и не знаешь, но она бы никогда так не сделала. Нет, она убила его своей доброжелательностью, она была само радушие… «А кстати, Фрэнк, скажите-ка, когда мы с покойным мужем были в Уэстпорте, мы там случайно не встречались с вашими родными?» В общем, ты понимаешь.

— Понимаю, — проговорил Берни печально.

— А Фрэнк вел себя все хуже и хуже. Своим безукоризненным обращением мама, казалось, только подливала масла в огонь, а он, будто назло, становился все развязнее. За ужином вытащил расческу и стал причесываться, разглядывая себя в зеркале серванта. И кофе размешивал так, что я думала, чашка вот-вот треснет. Я убить его была готова! И себя тоже — за то, что мне не все равно, что я не могу смотреть на это спокойно.

— А как реагировала твоя мать?

— О, она только приговаривала: «Фрэнк, может быть, вам еще сахару? Или вы предпочли бы чай?» Все в таком роде, понимаешь, ужасно вежливо и как будто все в порядке, ни намека на то, что он ведет себя неприлично.

— А потом?

— А потом она смеялась. Говорила, что он очень мил, и смеялась… И я отказалась от него, — продолжала Морин после недолгого молчания. — Нельзя сказать, что она вышвырнула его за дверь. Нет, она никогда не отказывала ему от дома, время от времени даже справлялась о нем, посмеиваясь, как будто мы по ошибке пригласили на ужин нашего садовника Джимми Хейза. И я смирилась, потому что была согласна с ней, с ее взглядом на жизнь.

Дата добавления: 2015-08-28; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав


7699261058461873.html
7699313155801870.html
    PR.RU™